Первый Сын некоторое время молчал, наблюдая за Диармайдом сверху вниз. Ветер трепал его плащ, а очередная молния на мгновение озарила побережье холодным белым светом.
— Ты всегда говоришь о судьбе галактики, судьбе Республики, судьбе Ордена, — наконец произнес он, слегка качнув головой. — И при этом продолжаешь убеждать себя, что отдельные люди не имеют значения.
Сио медленно поднял свободную руку. Темная энергия Силы прошла по воздуху подобно ряби на воде. Мир вокруг дрогнул. На одно короткое мгновение каменный утес исчез.
Диармайд вновь увидел знакомые металлические стены, аварийное освещение и длинный коридор корабля, который не должен был находиться здесь. "Карида". Иллюзия была неполной. Она накладывалась на реальность, словно два изображения одновременно существовали друг поверх друга, однако ее было достаточно, чтобы узнать место.

В нескольких шагах от Первого Сына появилась молодая женщина. Ларанна Фейн. Она выглядела точно так же, как в тот день. Та же одежда. Тот же взгляд. То же выражение лица. Сио смотрел на нее несколько секунд, прежде чем вновь перевести взгляд на Диармайда. — Не впутывать сюда Ларанну?

В его голосе прозвучала едва заметная насмешка.
— Но ведь это сделал именно ты.
Одновременно с этим вокруг утеса начали возникать новые фигуры. Сначала одна. Потом вторая. Потом третья. Каждая обладала обликом Первого Сына. Каждая держала в руке алый световой меч.
Кайзен выругался сквозь зубы и тут же шагнул вперед, закрывая собой Тэрана, когда один из двойников стремительно бросился в атаку. Надиа активировала меч почти одновременно. Зенит и Ирессо открыли огонь, однако фигуры двигались слишком быстро, заставляя их постоянно менять позиции. Настоящий же Первый Сын продолжал стоять на возвышении. Словно происходящее вокруг его вовсе не интересовало.
— Ты спас ее тогда.
Он посмотрел на иллюзию Ларанны.
— И она была благодарна тебе.
Гром прокатился над морем.
— Но что именно ты спасал, Диармайд?
Его взгляд вновь остановился на Барсен'торе. Тяжелый. Изучающий.
— Дочь Дюраса? Невинную девушку? Или ту единственную, которую не хотел потерять?
В этот момент иллюзия Ларанны подняла взгляд на Диармайда. Она ничего не говорила. Лишь смотрела. Именно так, как смотрела тогда. А Первый Сын сделал еще один шаг вперед, позволяя вопросу повиснуть между ними вместе с шумом волн и раскатами надвигающейся бури.

Первый Сын некоторое время молчал. Шторм продолжал усиливаться, а волны с грохотом разбивались о подножие скалы, выбрасывая вверх целые облака соленых брызг.
Ларанна тоже молчала. Она лишь смотрела на Диармайда тем самым взглядом, который он слишком хорошо помнил. Сио медленно кивнул.
— Именно поэтому ты так опасен.
В его голосе не было насмешки. Напротив. Он словно действительно признавал сказанное.
— Ты не притворяешься бесчувственным. Не скрываешь свои желания за красивыми словами. Не делаешь вид, будто стоишь выше остальных.
Первый Сын сделал несколько неспешных шагов вдоль края утеса, не сводя взгляда с Барсен'тора.
— Ты позволяешь себе чувствовать. Позволяешь себе привязываться. Позволяешь себе любить людей, которых спасаешь.
Он слегка улыбнулся.
— И все равно остаешься Джедаем.
Надиа в этот момент отбила очередную атаку одного из двойников, однако на лице Сио не дрогнул ни один мускул, словно все происходящее вокруг не имело для него никакого значения.
— Именно это и привлекло мое внимание много лет назад.
Ларанна наконец пошевелилась. Сделав несколько шагов вперед, она остановилась неподалеку от Диармайда.
— А знаешь, что нравится мне больше всего?
Теперь в голосе Первого Сына появилась почти незаметная тень прежнего Дюн Моха.
— Ты искренне веришь, что все это делает тебя сильнее.
Молния осветила побережье. На мгновение показалось, будто лицо Ларанны изменилось. Совсем немного. Достаточно, чтобы в нем проступило разочарование. Не злость. Не страх. Именно разочарование.
— Но каждый раз, когда ты кого-то спасаешь, ты оставляешь часть себя рядом с этим человеком.
Первый Сын остановился.
— Ларанна. Гаден-Ко. Надиа.
Он произносил имена спокойно, будто перечислял страницы книги.
— Ты называешь это состраданием.
Его взгляд стал тяжелее.
— Я называю это уязвимостью.
Ларанна подняла глаза на Диармайда. И тихо произнесла:
— А если бы тогда погибла я?
Первый Сын даже не посмотрел в ее сторону. Он продолжал смотреть исключительно на Барсен'тора.
— Скольких еще ты готов потерять, прежде чем поймешь, что твоя вера требует слишком высокой цены?

Первый Сын некоторое время молчал. Шторм становился сильнее, а порывы ветра трепали одежду и волосы обоих противников. Иллюзия "Кариды" по-прежнему накладывалась на побережье, однако теперь она уже не казалась такой устойчивой, как прежде. Ларанна продолжала стоять между ними.
Несколько долгих секунд Сио просто смотрел на Диармайда. Затем медленно кивнул.
— Да.
В его голосе впервые прозвучало нечто похожее на искренность.
— Именно поэтому она выжила.
Молния осветила море за его спиной.
— Потому что тогда рядом оказался ты.
Образ Ларанны начал постепенно растворяться в воздухе, словно его больше не удерживали.
— И именно поэтому ты всегда был опаснее остальных.
Первый Сын сделал несколько шагов вперед по каменному выступу.
— Большинство джедаев пытаются избавиться от своих чувств. Некоторые делают вид, будто их вовсе не существует. Другие боятся их настолько сильно, что готовы отказаться от любой привязанности, лишь бы не испытывать боль.
Он слегка покачал головой.
— Но ты никогда не был таким.
Последние очертания Ларанны растворились в воздухе. Вместе с ними исчезли и металлические коридоры "Кариды", оставляя лишь темное побережье, ревущее море и вспышки молний над скалами.
— Ты принимаешь свои чувства. Принимаешь свои страхи. Принимаешь свои потери.
На мгновение его взгляд стал тяжелее.
— И именно поэтому следующий вопрос гораздо интереснее.
Сио поднял руку. На этот раз вокруг не возникло никакой новой иллюзии. Не сразу.
— Скажи мне, Диармайд...
Его голос стал заметно тише.
— А что происходит, когда спасти человека не удается?

Первый Сын некоторое время смотрел на него молча. Ветер завывал между скалами, а волны продолжали разбиваться о каменный берег далеко внизу. Где-то позади продолжался бой с двойниками, и вспышки световых мечей временами озаряли утес разноцветными отблесками.
— К чему я веду?
На лице Сио появилась едва заметная улыбка. Не торжествующая. Скорее задумчивая.
— Ты действительно не понимаешь?
Он медленно покачал головой.
— В этом и заключается твоя удивительная особенность, Диармайд.
Первый Сын сделал несколько шагов вперед, спускаясь со своего возвышения.
— Ты принимаешь свои победы. Принимаешь свои страхи. Принимаешь свои потери.
Его взгляд оставался спокойным и пристальным.
— И каждый раз находишь способ продолжить путь.
На несколько секунд между ними повисла тишина. Затем Сио остановился.
— Но меня интересуют не те, кого тебе удалось спасти.
Молния вновь осветила побережье.
— Меня интересуют те, кого спасти не удалось.
В голосе Первого Сына впервые прозвучало что-то тяжелое. Что-то гораздо более опасное, чем прежняя насмешка.
— Потому что именно там человек перестает видеть волю Силы. Именно там он начинает задаваться вопросом, не должен ли был сделать что-то иначе.
Он медленно поднял руку. Темная рябь вновь пробежала по воздуху между ними. Однако на этот раз вокруг не возникло никаких образов. Пока что.
— Скажи мне честно, Диармайд...
Голос Сио стал почти тихим.
— Сколько раз ты возвращался мыслями к Балморре?
После этих слов шторм словно стал громче.
— Сколько раз ты задавался вопросом, можно ли было найти другой путь?
Первый Сын внимательно наблюдал за ним.
— Потому что я задавался.
Он сделал еще один шаг вперед.
— И Сио задавался тоже.
Еще одна вспышка молнии рассекла небо над морем.
— Дарт Лакрис умерла на твоем клинке.
Именно после этих слов пространство вокруг них начало медленно искажаться вновь.

Первый Сын внимательно смотрел на него несколько долгих секунд, пока ветер продолжал рвать плащи и одежды, а где-то за спиной Диармайда Надиа и остальные отбивались от созданных им двойников. Затем Сио медленно кивнул.
— Да.
Его голос звучал спокойно. Слишком спокойно.
— Именно это ты говоришь себе все эти годы.
Он сделал еще несколько шагов вперед.
— Она сделала свой выбор.
Молния осветила побережье. На мгновение показалось, будто вокруг них действительно проступили очертания Балморры. Металлические конструкции, огни фабрик и далекие силуэты разрушенных заводов появились лишь на долю секунды и вновь исчезли.
— И это правда.
Первый Сын остановился.
— Она действительно сделала свой выбор.
Его взгляд не отрывался от Диармайда.
— Но разве я спрашивал об этом?
На этот раз в его голосе не было ни насмешки, ни злости. Лишь холодное любопытство. Будто учитель задавал ученику вопрос, ответ на который тот упорно не хотел произносить вслух.
— Я не спрашивал, почему умерла Лакрис. Я не спрашивал, кто виноват. Я даже не спрашивал, могла ли она спастись.
Сио слегка наклонил голову.
— Я спросил совсем другое.
Очередной раскат грома прокатился над морем.
— Сколько раз ты возвращался к этому дню?
Несколько секунд он молчал.
— Потому что ты вернулся к нему сейчас.

Первый Сын поднял руку. На этот раз рядом с ним появилась не Лакрис. Лишь короткая вспышка воспоминания. Красный клинок. Дождь. Лицо женщины в последние мгновения. И все исчезло так же быстро, как появилось. — Ты помнишь каждую деталь. Помнишь ее слова. Помнишь ее взгляд. Помнишь момент, когда понял, что больше не сможешь ее спасти.

Он сделал еще один шаг вперед.
— Ты можешь сколько угодно говорить, что она сама выбрала свою судьбу. Но ты до сих пор жалеешь, что не нашел другой путь.
Теперь в голосе Первого Сына впервые прозвучала уверенность. Не предположение. Не провокация. Уверенность человека, который действительно видел что-то внутри своего собеседника.
— Потому что именно это отличает тебя от большинства джедаев, Диармайд. Ты не жалеешь о собственных ранах. — Ты жалеешь о чужих.
Он замолчал. А затем добавил уже значительно тише:
— И именно поэтому Лакрис до сих пор остается с тобой. Даже сейчас. Даже здесь.

Первый Сын слушал его молча. Он не перебивал, не усмехался и не пытался вставить ни единого слова, словно действительно хотел услышать ответ до конца. Даже образ Дарт Лакрис продолжал неподвижно стоять рядом с Диармайдом, сохраняя тот самый взгляд, который Барсен'тор слишком хорошо помнил.
Когда Джедай закончил говорить, над побережьем на несколько секунд повисла странная тишина. Лишь ветер продолжал гулять между скалами, а внизу бушующее море с грохотом разбивалось о каменные уступы.
Первый Сын медленно кивнул.
— Вот почему ты сумел зайти так далеко.
Его голос звучал спокойно, без насмешки или раздражения.
— Ты не пытаешься лгать самому себе. Не прячешь свои ошибки за красивыми словами и не убеждаешь себя, будто каждая победа была безупречной. Ты признаешь свои сожаления и принимаешь их как часть собственного пути.
Сио сделал несколько неспешных шагов вперед, продолжая внимательно смотреть на Диармайда.
— И все же именно это вызывает у меня наибольший интерес. Каждый раз, когда ты рассказываешь о своих потерях, ты говоришь не о том, что причинили тебе они. Ты говоришь о том, что не смог сделать для них. Ты скорбишь не о собственной боли, а о чужой судьбе. Даже сейчас, спустя столько лет, говоря о Лакрис, ты рассуждаешь не о себе и не о том, через что пришлось пройти тебе самому. Ты продолжаешь думать о том, можно ли было спасти ее.
Он остановился и перевел взгляд на растворяющийся образ женщины.
— Ты считаешь это состраданием. Возможно, когда-то и я называл это именно так.
На мгновение в его голосе появилось что-то непривычное. Не угроза и не насмешка, а воспоминание о чем-то очень далеком.
— Давным-давно я тоже верил, что любую трагедию можно исправить, если проявить достаточно упорства. Я тоже считал, что каждая потеря должна чему-то научить, а каждая неудача обязана сделать нас лучше. И я тоже убеждал себя, что следующий раз обязательно будет другим.
Молния осветила побережье за его спиной, а штормовой ветер вновь поднял полы его плаща.
— Но время обладает неприятным свойством, Диармайд. Оно накапливает потери быстрее, чем человек успевает извлекать из них уроки. Сначала ты не успеваешь спасти одного. Потом другого. Потом десять человек. Потом сотню. А затем однажды оглядываешься назад и понимаешь, что за твоей спиной уже лежит целое кладбище из тех, кого ты хотел защитить.
Первый Сын вновь посмотрел ему прямо в глаза.
— Именно поэтому меня не интересует Лакрис сама по себе. Она лишь один из множества примеров. Меня интересует другое. Несмотря на все, что тебе довелось пережить, несмотря на все потери, разочарования и боль, ты продолжаешь верить, что следующий человек обязательно сможет быть спасен.
На его лице появилась едва заметная улыбка.
— И знаешь, что самое удивительное? Именно это делает тебя одновременно самым опасным из моих противников и самым предсказуемым из них.
Он сделал еще один шаг вперед.
— Потому что я уже видел этот путь раньше. Я видел человека, который верил в искупление. Человека, который отказывался мириться с потерями. Человека, который был уверен, что сумеет спасти всех, кого не смогли спасти остальные.
Голос Первого Сына стал тише, но от этого лишь тяжелее.
— И этот человек в конечном итоге стал мной.

Первый Сын легко отбил первую атаку, затем вторую и третью, а после стремительного флангового выпада Диармайда был вынужден отступить на несколько шагов назад по мокрому от морских брызг камню. Красный и зеленый клинки столкнулись вновь, выбрасывая в стороны россыпи искр.
Однако в этот раз ответ последовал не сразу. Сио некоторое время молчал. Слишком долго для человека, который до этого постоянно находил нужные слова. Наконец он отвел клинок в сторону и внимательно посмотрел на Барсен'тора.
— Любопытно.
Его голос стал заметно холоднее.
— Ты даже не заметил, что только что подтвердил мои слова.
Волны с грохотом ударили о скалы внизу, а над морем вспыхнула очередная молния.
— Ты говоришь о надежде так же, как говорил о ней я. Ты говоришь о вере так же, как говорил о ней я. Ты говоришь о сострадании так же, как говорил о нем я.
Первый Сын сделал шаг вперед.
— И все же ты продолжаешь убеждать себя, что между нами нет ничего общего.
На мгновение его лицо исказилось. Не от злости. От раздражения. Словно Диармайд упорно не хотел замечать что-то очевидное.
— Ты ошибаешься лишь в одном.
Теперь в голосе появились более жесткие ноты.
— Я действительно не Сио Бакарн.
Вокруг него прошла тяжелая волна Темной Силы, заставившая камни под ногами слегка задрожать.
— Но и ты до сих пор не понимаешь, с кем разговариваешь.
Красный клинок резко описал дугу перед собой.
— Ты называешь меня агентом Императора. Порождением Тьмы. Исчадием зла.
На лице Первого Сына появилась странная улыбка. Не торжествующая. Скорее усталая.
— А ведь именно это делает тебя похожим на всех остальных.
Он резко взмахнул рукой. Иллюзия Дарт Лакрис рассыпалась вихрем алых искр. Затем исчезли остатки Балморры. Исчезли заводы. Исчез дождь. Исчезли последние отголоски прошлого. На утесе вновь остались только они двое. Море. Шторм. И надвигающаяся буря.
— Ты все еще считаешь, что понимаешь своего врага.
Голос Первого Сына стал гораздо тише.
— Но ты даже не задал правильный вопрос.
Он медленно поднял взгляд на Диармайда.
— Если я действительно всего лишь слуга Императора... тогда почему он позволил мне существовать так долго?

Первый Сын выслушал его до конца, продолжая отбивать удары светового меча и перемещаясь по краю утеса с той легкостью, которая выдавала в нем бывшего Мастера Джедая. Его движения были экономны, лишены ярости и не походили на стиль большинства Ситхов.
Когда Диармайд заговорил об Императоре, на лице Сио появилась едва заметная улыбка. Не презрительная. Скорее печальная.
— И все же ты продолжаешь смотреть на меня глазами войны.
Море вновь взревело под скалами.
— Пешка. Агент. Слуга. Орудие.
Первый Сын медленно покачал головой.
— Ты видишь цепь. Но не видишь того, что находится по другую сторону цепи.
В этот момент Диармайд завершил древнее заклинание. Две сияющие сферы сорвались вперед. Они двигались быстро, оставляя за собой зеленоватые следы в воздухе, и были способны сокрушить обычного противника мощью полноценного Силового Отпора.
Однако Первый Сын даже не попытался уклониться. Он поднял руку. Первая сфера ударила в него. И исчезла. Не взорвалась. Не рассеялась. Не была отбита. Она просто растворилась в его ладони, словно капля дождя упала в море. Вторая сфера последовала за первой. И повторила ее судьбу.
На несколько секунд вокруг Сио вспыхнуло странное серебристое свечение. Очень похожее на то, которое Диармайд видел лишь однажды. Во время своих исследований древней Темной Чумы. Первый Сын опустил руку.
— Вот видишь.
Ветер трепал его волосы, а за спиной сверкнула молния.
— Именно поэтому я спросил тебя об Императоре.
Его взгляд стал гораздо серьезнее.
— Ты до сих пор считаешь, что я просто еще один ребенок, которого он использует.
Он сделал шаг вперед. Затем еще один.
— Но если это правда...
На этот раз голос Первого Сына прозвучал необычайно тихо.
— Почему я помню события, которые произошли задолго до моего рождения?
Мир вокруг словно дрогнул. Не иллюзия. Не наваждение. Нечто другое. На одно короткое мгновение Диармайд мог увидеть не Сио. Не человека. Не Дитя Императора. А нечто огромное. Древнее. Словно за фигурой Первого Сына на долю секунды проступила тень существа, пережившего целые эпохи. Однако видение исчезло так же быстро, как появилось. Сио стоял на прежнем месте.
— Ты ошибаешься в одном, Барсен'тор.
Его взгляд не отрывался от Диармайда.
— Император создал Детей.
Небо разорвал очередной раскат грома.
— Но меня...
Он сделал короткую паузу.
— Он нашел.

Первый Сын не ответил на вопрос сразу. Некоторое время он лишь смотрел на Диармайда, продолжая медленно двигаться вдоль края утеса и удерживая между ними ту дистанцию, которая позволяла в любой момент вновь перейти к стремительной атаке. Ветер трепал его одежды, а за спиной бушевало море, однако сейчас казалось, что ни шторм, ни продолжающийся неподалеку бой его совершенно не волнуют.
Наконец на лице Сио появилась едва заметная улыбка.
— Имя... Любопытно, что после всего увиденного и пережитого тебя по-прежнему интересует именно имя. Впрочем, это вполне закономерно. Ты уже не раз побеждал таким способом и прекрасно понимаешь, какую силу имеет истинное имя для того, кто привык прятаться за чужим обликом и чужой жизнью.
Он сделал еще несколько неспешных шагов вперед, не отрывая взгляда от Барсен'тора.
— Однако меня куда больше интересует другое. Каждый раз, когда ты сталкивался с моими братьями и сестрами, ты искал их имена потому, что хотел освободить тех, кого они поработили. Ты смотрел на жертву за маской чудовища. Ты видел человека там, где остальные видели врага. Именно поэтому ты оказался способен зайти так далеко.
На мгновение вокруг них вновь дрогнул воздух. Диармайд уже узнавал это ощущение. Не иллюзия. Подготовка к ней. Тонкая деформация восприятия, которую Первый Сын создавал прежде, чем облечь ее в конкретную форму.
— Но сейчас ты совершаешь одну ошибку. Ты продолжаешь считать, что я похож на остальных. Продолжаешь думать, что достаточно назвать меня по имени, провести свой ритуал и повторить то, что уже удавалось тебе прежде. Именно поэтому мне стало интересно посмотреть, насколько хорошо ты понимаешь самого себя.
Рябь вокруг них усилилась. Шторм, море и скалы не исчезли полностью, но словно отступили на второй план, уступая место другому воспоминанию. Белые стены. Тихие коридоры. Спокойная архитектура Восса. Обитель Исцеления. Первый Сын даже не посмотрел на возникший образ служительницы. Он продолжал смотреть только на Диармайда.
— Ларанна показала мне твое сострадание. Лакрис показала твое сожаление. Но ни то, ни другое меня особенно не заинтересовало. Эти чувства естественны для человека, который посвятил себя спасению других. Они делают тебя сильнее, а не слабее.
Голос Первого Сына стал тише, но в этой тишине ощущалось куда больше опасности, чем в любой угрозе.
— Меня заинтересовал совсем другой день. День, когда ты стоял перед женщиной, которая не была ни ситхом, ни убийцей, ни слугой Императора. Она не пыталась уничтожить Республику, не стремилась обратить тебя ко Тьме и даже не желала тебе зла. Она всего лишь следовала правилам, которые считала правильными.
Служительница произнесла знакомые слова. О порядке. О запретах. О необходимости ждать. О невозможности сделать исключение. Первый Сын внимательно наблюдал за реакцией Диармайда.
— И вот тогда я увидел не Барсен'тора, не искоренителя Темной Чумы и не спасителя Кореллии. Тогда я увидел человека, который был настолько напуган возможной потерей друга, что оказался готов отбросить собственное спокойствие и наброситься на того, кто стоял у него на пути.
Он слегка наклонил голову.
— Скажи мне, Диармайд. Если бы Гаден-Ко действительно умер той ночью, смог бы ты простить ее? Смог бы ты принять ее решение так же спокойно, как сейчас принимаешь выбор Лакрис? Или часть тебя до сих пор считает, что именно она едва не стала причиной его смерти?
Первый Сын замолчал, позволяя вопросу повиснуть между ними вместе с ревом моря и раскатами грома.
— Потому что именно в тот день я увидел не твою надежду. Не твое сострадание. И даже не твою веру.
Его взгляд стал тяжелым и почти пронзительным.
— В тот день я увидел твой гнев. И мне всегда было интересно, насколько глубоко он уходит.

Первый Сын долго молчал после слов Диармайда. Шторм продолжал бушевать над побережьем, волны с грохотом разбивались о скалы, а где-то позади по-прежнему продолжался бой между спутниками Барсен'тора и созданными им двойниками. Однако сейчас казалось, что ни один из этих звуков не способен прорваться сквозь возникшую между ними тишину.
Образ Обители Исцеления все еще сохранялся вокруг них, словно воспоминание не желало отпускать ни одного из участников этого разговора.
Сио внимательно смотрел на Диармайда. На этот раз без улыбки. Без насмешки. Без попытки найти новую уязвимость. Словно впервые за весь разговор он действительно слушал.
— Усталость...
Наконец произнес он. Его голос стал заметно тише.
— Забавно.
Первый Сын медленно опустил световой меч. Не деактивировал. Просто опустил.
— Ты говоришь об усталости так, словно открыл для себя нечто новое.
Он сделал несколько шагов вперед по каменному уступу, а затем перевел взгляд куда-то в сторону бушующего моря.
— А теперь представь, что проходят не годы. Представь, что проходят десятилетия. Потом столетия. Потом тысячелетия. Представь, что каждое поколение повторяет одни и те же ошибки, о которых ты только что говорил. Представь, что гордость сменяет гордость, невежество рождает новое невежество, а люди, облеченные властью, вновь и вновь принимают решения, за которые расплачиваются другие.
Его взгляд вновь вернулся к Диармайду.
— Ты устал от нескольких лет войны.
В голосе не было насмешки. Лишь констатация.
— А я устал от самой истории.
На мгновение в его словах промелькнуло нечто неожиданное. Не высокомерие. Не злость. Не торжество. А настоящая древняя усталость. Будто говорил не ситх. Не Дитя Императора. А кто-то, кто действительно слишком долго наблюдал за одними и теми же циклами. Именно поэтому следующая фраза прозвучала особенно странно.
— Знаешь, что меня пугает больше всего, Диармайд?
Вопрос повис между ними.
— Не твой свет. Не твоя вера. И даже не твоя способность освобождать моих братьев и сестер.
Первый Сын слегка наклонил голову.
— Меня пугает то, что я прекрасно понимаю каждое сказанное тобой слово.